Книга блинов рассказы толстого мальчика

Александр Блинов. Рассказы толстого мальчика

«Рассказы толстого мальчика» — это история одного детства. Детства, похожего на миллионы других, и одновременно уникального и неповторимого, потому что в нем были именно эти люди, и потому что оно свое, родное, незабываемое. Комичное и ласково-манящее, уютное с расстояния в несколько десятков лет. Когда я читала эту книгу, мне с сожалением подумалось, что дочь ее поймет немного не так, немного недооценит. Не из-за примет советского времени, таких как чулки, посещение мавзолея или шприцы, которые нужно кипятить, нет. Эка невидаль! Мы читаем сотни книг, в которых описываются самые разные страны и времена, и узнаем что-то новое, и учимся. Но в этой книге я почувствовала такой явный дух ностальгии, ту неуловимую мечтательную иронию, с которой мы вспоминаем свое детство и рассказываем о нем своим детям. Моя дочь сейчас в том возрасте, когда детство стремительно забывается, она несется вперед, торопится повзрослеть. А я как раз все чаще внезапно и очень отчетливо вспоминаю позабытые, казалось, сцены, предметы, людей, звуки, запахи и чувства даже из самого раннего детства. И потому, хотя дочь вполне оценила юмор, хохотала и зачитывала вслух отрывки, я думаю, что книга Александра Блинова больше дала мне и маме. Верю, что дочь к ней еще вернется, и откроет для себя что-то новое.

Детские страхи и влюбленности, победы над собой и проделки, привязанность к любимым игрушкам, летнее раздолье, интересные, непонятные и надоедливые взрослые, страшная коза и желание иметь собаку – все это такое знакомое, родное, а в рассказах Александра Блинова еще и невероятно смешное. После прочтения книги вы еще долго будете вспоминать и охоту на жука-носорога, и собаку породы «телекинез», и младшего брата по имени Машка, обязательно червяков и сидение «на этикете», потерянные в школе брюки, потрясающую прабабку Кику, хитрого деда Петра и диктатуру бабки Полины. И то ощущение, что в детстве понимаешь больше. И недоумение от мысли, что можно вырасти самому встать взрослым, а взрослые когда-то были такими же детьми, как ты.

Книгу рекомендую, перечитана уже дважды. Что касается возраста, то многое будет понятно и смешно и ребятам помладше, но все же в первую очередь советую читать эти истории лет с 12, когда читатель уже важно отделяет себя от «детей», — и, конечно, родителям, бабушкам и дедушкам.

Александр Блинов. Рассказы толстого мальчика
Художник: Ольга Золотухина
Арт-Волхонка, 2015
[Lab] http://www.labirint.ru/books/507940/?p=11352

Источник статьи: http://icanread.ru/aleksandr-blinov-rasskazy-tolstogo-m/

Книга блинов рассказы толстого мальчика

Войти

Авторизуясь в LiveJournal с помощью стороннего сервиса вы принимаете условия Пользовательского соглашения LiveJournal

Александр Блинов. Рассказы толстого мальчика

Александр Блинов. Рассказы толстого мальчика / Илл.: Золотухина О. В. — М.: Арт-Волхонка, 2016. — 224 с. — ISBN: 978-5-9906870-9-7

Аннотация к книге: Книга для детей, веселая и добрая. Рассказы Александра Блинова нужно читать вслух, по возможности громко. Чтобы сбежалась вся семья. После этого прибегут и соседи — на ваш радостный смех. Хотя, между прочим, в этих рассказах — не только смешное и далеко не все веселое. В них разные московские люди середины прошлого века, в основном дети, живут какой-то очень настоящей жизнью.

Фотографии в альбоме «Книги — фото книг», автор g asin.dima на Яндекс.Фотках

Что же я такое и зачем я здесь вожусь:

Коротко — про видеоблог gasindm
Подборки видеорассказов по темам и жанрам книг,
кого можно увидеть в моем видеоблоге, кроме меня: указатели лежат здесь
О моей домашней библиотеке: тут и тут
Я на сайте livelib
Родное издательство «Время»
Музыка Моцарта: я модератор тут и обозреватель тут

Источник статьи: http://lapadom.livejournal.com/1582420.html

Книга блинов рассказы толстого мальчика

В детстве я был гораздо умнее, чем сейчас.
Дураку — ясно.
В детстве я твёрдо знал: эти взрослые — специальные люди.
Они не рождаются, как мы, дети.
А берутся откуда-то сразу, готовые!
Вот такие как есть!
Как дворник-татарин Фарид в брезентовом фартуке и со шлангом в руке. Дворник всегда ходил по двору в этом фартуке и с этим шлангом. Сколько себя помню: летом поливал клумбы, зимой — каток. А если очень попросить, то и нас, детей.
Как наша учительница младших классов, Вероника Аркадьевна. Та вечно ходила в белой необъятной блузке, с большими янтарными бусами на черепашьей шее, огромной кичкой на голове и длиннющей указкой, зажатой в пальцах-сардельках. Указкой этой она стучала по школьному журналу так, что пыль поднималась, и гудела как паровоз: «Дети, тихо! Слушайте сюда. » Она была одесситка — наверно, там все так говорят.
Какими взрослые родились, такими и умрут. В отличие от нас, детей. Дети не умирают никогда — дураку ясно.
Слава богу, я знал, что никогда не превращусь в этих взрослых! Только если меня заколдуют! А как иначе? Тогда и получится из меня такой толстый, лысый, вечно хрипящий человек, как мой дядя Виталий. Или тощий, длинный как оглобля, с торчащими из носа и ушей волосами — мой дядя Егор. На время, пока не расколдуют.
А мой девчачий друг Верка — бемц — вдруг превратится в толстую тётку, как наша соседка по коммунальной квартире, Антонина Клавдишна: будет в чалме и фланелевом халате — синем, в белый горох, шаркать по комнате в стоптанных тапках. Вот умора, покатывались мы с Веркой! Выпятив живот и уперев руки в бока, Верка выхаживала толстым гусем: «Не мальчик, а авоська с неприятностями, — тыркала в меня пальцем. — Вам бы, Лидочка (Лидочка — это моя мать), впору за голову хвататься, а вы всё хиханьки да хаханьки»…
Поэтому, когда мне говорили «Ой, Сашенька, как же ты вымахал за лето. «, я не особенно радовался, а боязливо подходил к зеркалу: ужас! началось!
На дверном косяке огромной бабкиной квартиры на Лесном, третий дом от Бутырской тюрьмы, были отметки: чёрточка — «Мне пять лет», чёрточка — «Мне девять лет и пять месяцев…». Это рос мой дядя Лёня.
— Видишь, Сашенька, — говорила бабка, с силой прижимая мой лоб к косяку, — ещё чуть-чуть, и будешь взрослый! — Я подгибал колени.
И зачем быть взрослым?
Во-первых: взрослые всё время заняты, они вечно ходят на работу.
Во-вторых: у них отродясь нет времени! Даже на игры! Да и игрушек у них нет! У них «дела»:
— …Сашенька, отстань. Займись чем нибудь… У меня дела…
В-третьих: взрослые всё время врут.
— Будешь хорошо кушать, станешь как Гагарин!
Фигня! Меня ни одна ракета тогда в космос не довезёт! Вон Витька Толстяк — мы его втроём на турникет подсаживаем: висит как мешок на перекладине — никакого прока!
В-четвёртых: они огромные, кряхтят, сидят неподвижно, как бегемот в бетонной ванне зоопарка, или спят прямо на стуле.
В-пятых: взрослые всё время болеют, лечатся, снова болеют и наконец…
В-шестых: умирают.
Постоянно.
Один за другим.
Хотя были и исключения — прабабка Кика.

Прабабка Кика жила вечно.
— Ещё при царе Горохе родилась, — кряхтела Кика.
И не умрёт никогда.
— Забыл ты про меня, батюшка, — тыкала клюкой в потолок.
Когда я рассказал ей по секрету мою тайну про взрослых, она страшно выпучила глаза и зашипела:
— Откуда узнал, паршивец. — смеялась и стучала палкой об пол.
Настоящее имя прабабки было Анна Сергеевна.
— Эта Кика ко мне с пансиона прилипла, — хихикала прабабка. — Я там у мадам Жози первая француженка была! А в пансион отдали, когда в девицах ходила. Как в рекруты забрили! Всё по команде! Не забалуешь! Французский и латынь от зубов, как «Отче наш», отлетали!
Как моя прабабка «ходила в девицах», я не представлял, но на Кику была похожа точно. Так её все и звали. Ей нравилось.
На двух палках по полдня огромной гусыней Кика переваливалась из комнаты в комнату. Охала и кряхтела: «Боженька, да забери ты меня, мочи нет…» Курила в гостиной папиросы из длинного янтарного мундштука, раскладывала пасьянс, ругалась со всеми и пекла по субботам пирожные: каждому — своё. Мне эклеры. Вкуснятина — страх! «Смотри с руками не съешь, — подкладывала прабабка пирожное с противня. — Помни, шалопай, мою любовь!»
Их пирожным тоже в пансионе обучили, как «…манерам этим, акварели малевать и на фоно бренчать…».
Но это не всё!

Ещё по «божьим» и «их» праздникам делала прабабка голубцы.
Для этого все женщины, что были на тот момент в доме: моя бабка, мать, тётка Люся, её дочь — рассылались по окрестным магазинам и даже, по словам тётки, «к чёрту на рога» — на Миусский рынок, за «ин-гра-ди-ен-та-ми».
Покупались три сорта «правильного» мяса: говядина, баранина и свинина — «чтоб без прожилок», молодая капуста — «чтоб хрусткая», и много чего ещё.
Прабабки сидела на стуле посередь кухни и тыркала клюкой в суетящихся вокруг женщин:
— Да поживей бы надо быть, голубушки вы мои… Вас только за смертью посылать!
Я перевязывал уже готовые голубцы толстой ниткой (чтобы не разварились) и складывал рядами в необъятную кастрюлю.
Но и это не всё!

Ещё — «когда бог на душу положит» — прабабка пекла пироги и торты — совсем как те, что продавали в кондитерской на Столешникова. Только вкуснее.
— А других-то приличных в Москве и не сыскать, поди! — разводила Кика руками. — Хоть обыщись.
Когда готовилось тесто, по квартире ходили на цыпочках. Нельзя было громко говорить и хлопать дверьми:
— Тесто, что дитя в утробе. Не сбережёшь — всю жизнь промаешься, — кряхтела прабабка.
Тесто зрело в большом алюминиевом тазу под периной на бабкиной кровати. Если тихонько подойти и приложить ухо, было слышно, как оно пыхает: тесто было живое.

Когда меня приводили на Лесную, я с порога голосил что было сил:
— Добрый день, прабабушка Кика! — Прабабка была туга на ухо.
— Целоваться, пострел, иди! — звала из своей комнаты Кика. Я понуро шёл.
У прабабки на левой щеке была огромная, как чёрный таракан, родинка. И усы. Из «таракана» торчали чёрные волосы! Родинка кололась, усы щекотали. Кика подставляла щёку с родинкой:
— Целуй, шалопай!
— Кика, — молил я, — а можно я тебя в другую щёку поцелую? Тебе же всё равно…
— Нет! — стучала прабабка палкой об пол. — В эту, гадкий мальчишка! — и тыкала крючковатым пальцем с жёлтым от табака ногтем в «таракана». — Это нас с тобой ангел-хранитель поцеловал, дурень. — Прабабка совала мне под нос зеркальце. — Видишь? Всех нас в левую! И отца твоего, и деда! Всё, беги, оболтус! Проси у тётки на кухне пирогов, напекла я, дура старая, для тебя. В духовке, поди, томятся. Заждались!

Ещё моей задачей, когда я гостил у своих на Лесной, было подкладывать под необъятный зад Кики, если та заваливалась в кресла, алую подушку с голубями.
— Да не та, паршивец, — тыкала в меня клюкой прабабка, когда я путал. — С этой я отродясь не встану.
А когда прабабка орала «Выньте ж меня отсюда, охламоны, мочи нету!» — тащить её из кресла.
Но мне это нравилось.
С этой подушкой была связана масса историй. Каждый раз рассказывалась новая. Вот одна из них.
Когда Кика «ходила в девицах», сватался к ней один гусар:
— Усищи — во! — Кика топорщила под носом свои усы. — Волосы льняные по плечам! — Кика проводила гребнем по трём своим волосинам. — Но родители мои ни в какую! Не пара, дескать! — На этих словах Кика обычно засыпала и начинала храпеть.
— Кика, а дальше что? — толкал я в бок прабабку.
— Что?! — вздрагивала Кика.
— Ну про гусара?
— А, про гусара… А что про гусара… Ну и уехал мой гусар на Кавказ и погиб от басурманского клинка. А меня еле отходили и по-быстрому снарядили в пансион. В Санкт-Петербург. Там я ту подушку, — прабабка тыркала себя под необъятный зад, — глотая слёзы, гладью и вышила… — Прабабка снова засыпала.
— Правда, тётьлюсь? — пытал я её дочь Людмилу. Тётка прыскала и делала страшные глаза.
В истории эти я не особо верил, но подушку очень уважал!

Это был роскошный, красного дерева, с инкрустацией перламутром, футляр — подарок прабабки на мой день рождения.
— Дедов, — сказала Кика, ласково гладя ящичек с монограммой, и открыла: на красном бархате, каждый в своём ложементе, лежали столовые приборы с той же монограммой. — Сергей Иннокентич брал с собой, когда по долгу государевой службы был в отъездах. Береги как зеницу ока. Если что, — Кика подняла палец к потолку, — прадед твой хоть и одноглаз был, а всё видит! Враз кого хочешь опамятует!
Когда мать сердилась, она ворчала:
— …Ну да, вы-то с отцом белая кость да голубая кровь. Где нам, кухаркам-то… И чего это, Боренька, твой сын с олова-то давится… — и швырк мой футлярчик из комода на стол!
Дед на небе кряхтел да посмеивался.

— Сейчас, — ворчала прабабка, — людям этикет ни к чему! Каждый сам себе этикет! Вот дурак перед дураком и скачут козлами! А раньше-то уму-разуму учили. Всё по правилам было. Может, оно и скучно, а толково! Но я тебя в беде не оставлю — научу оболтуса чему надо! Будем книксен делать! А хочешь, реверанс или па-де-де.
— Па-де-де хочу! — орал я.
— Тогда попридержи меня! — Прабабка, опираясь на две свои палки, подходила к большому, из чёрного дерева, зеркалу в коридоре и, опершись, ловко семенила ножками… — Раз — и, раз… и…
Мы оба покатывались:
— Сэ трэ бьян, — грассировала прабабка. — «Ожурдви» повторять сто раз на дню! Компрэнэ па, СашА?
— Но компрэнэ па, мадам! — радостно орал я.
Но это не всё!
Ещё достались мне на память от прабабки тетрадочки в оливковом сафьяновом переплёте.
— Отдашь, когда усы вырастут, — наказала Кика моей матери, — да в ум войдёт! Поняла? А до того — ни-ни! И пусть делает с ними что хочет! Хоть в печь!
Тетрадок было пять. Четыре — дневники прабабки, а на одной написано: «Десять уроков этикета от выжившей из ума прабабки Кики для правнука моего Александра». И ниже, помельче: «Рассказы о кадетских штучках, мамзелях, карточной игре и очаровательном кадете Алёше».
И с тетрадками, и с подушкой я не расстаюсь до сих пор. Так по жизни со мной и ездят.

Я любил Кику и очень боялся, что прабабка вдруг надумает помереть.
Всерьёз.
Возьмёт и помрёт.
— Кика, сколько тебе лет? — спрашивал я.
— Не сосчитать, — прабабка трясла головой. — Сто точно будет!
— А помрёшь когда? — пытал я её.
— А, смерти моей хочешь! — шипела Кика. Я отрицательно тряс головой.
— Вон то дерево видишь? — Прабабка указывала клюкой на липу за окном. (Квартира была на втором этаже трёхэтажного флигелька, и огромная кряжистая липа лезла ветвями в самые окна. Ветви её каждую весну и осень подпиливал дворник Фарид — на это прабабка лично давала ему рубль.) — Липу ту ещё отец мой сажал, Сергей Иннокентич, собственноручно, это когда я твоим дедом Василием, шалопаем вроде тебя, разрешилась. Понял, оболтус? А теперь она вон как вымахала. Так вот мы разом и помрём — я и та липа! — Я рыдал. — Да не плачь же. — Бабка высмаркивала меня огромным платком. — Я тебя тут одного не брошу! Буду с неба приглядывать, чтоб не обижали, и там тебя ждать! Всё, беги, — и толкала меня от себя прочь.
Прабабка давно страдала тяжёлой формой склероза (когда-то ей делали облучение от рака).
— Рецессия, — сказал лечащий. — А чего вы хотите… Да ещё возраст!
Со временем склероз стал переходить в амнезию, отчего Кика путала имена, людей, время, в котором жила, и с русского легко переходила на французский. Во время прогулки она запросто могла зайти в магазин и требовать, чтобы её накормили и приютили: «А то мои-то меня впроголодь держат и из дома гонят!»
Моя тётка обежала все магазины окрест и раздала свой телефон. Ей звонили, прабабку привозили на такси обратно и усаживали в кресло. Та обводила всех непомнящим взглядом, спрашивала «Вы кто?» и засыпала. А просыпалась «нормальная», как ни в чём не бывало.
Но меня мало тревожило, что шептались: «Кика наша — совсем из ума выжила…» Мне она всегда казалась самой нормальной из всех.
Потом Кика слегла.
Она лежала на высоких подушках в своей комнате на большой голубой железной кровати с шишечками и стучала палкой об пол, когда надо было вынести судно или ещё что… Когда я входил, поворачивалась ко мне и тыкала себя в щёку с родинкой: «Целуй!» От бабки пахло лекарствами и ещё чем-то, что очень пугало…
Потом у изголовья кровати появилась капельница. Потом — сиделка. Кика с трудом поворачивала ко мне голову и молча тыркала себя в щёку: мне было приятно, что её родинка колется. Я как и прежде громко кричал с порога: «Доброе утро, прабабушка Кика!» или «Спокойной ночи, прабабушка Кика!» Но Кика уже не отвечала.
Потом она перестала поворачивать голову, а я перестал глупо орать. Иногда я на цыпочках подходил к кровати и спрашивал: «Кика, ты не умерла? — и незаметно толкал её в бок. — Кика, а Кика? Ты живая. » Прабабка кряхтела, и я, успокоенный, отходил.
А однажды прабабка приподняла голову, повернулась ко мне, подмигнула и ткнула себя в щёку:
— Целуй, я померла, на небе увидимся… — и голова её упала на подушку.
Я постоял и тихо, на цыпочках, вышел. Никому ничего не сказал, а просто заперся в туалете, сидел на унитазе и плакал.
А когда в квартире начался переполох, незаметно вышел на улицу, сел на троллейбус и поехал в мой второй дом, к отцу с матерью, на Яблочкова.
С тех пор я у тётки был раз или два. И всё.
А прабабка, как и обещала, поселилась на небе.

Прабабка стала большой и разлеглась на небе во весь Гоголевский бульвар.
Не обманула.
Уткнулась клюкой в землю и лежит.
Головой к Арбату, ногами к бассейну «Москва». Там теперь храм Христа Спасителя. Хотя бассейн — тоже было неплохо. Я там всё детство проплавал.
Лежит прабабка на правом боку, лицом к Москве-реке. «Сердце, — ворчит Кика. — На левом-то уже не полежишь…»
Конечно, это враки! Но отчего-то я всегда назначал девушкам свидание у памятника Гоголю. Хотя можно было и у Пушкина, и на Воробьёвых. Но сидели и целовались мы на скамейках Гоголевского по правую руку от писателя. Прабабка крутилась на небе, кряхтела и ворчала — не могла разглядеть. А как?
— Поганец, — сопела бабка. — Ничего не видать! — и тыркала вокруг меня своей клюкой. Но не попадала. А как — она же мёртвая.
— Прошлись бы хотя по Арбату, — шипела прабабка, — чего ноги-то отсиживать! Дай гляну на вас, охота, спасу нет!
Мы прогуливались…
— Верочка-то получше была, — цокала Кика языком. — Мне-то с неба виднее…
Я злился. Хотя в душе знал — права прабабка. как всегда.
Так и живём: я тут хожу, она там лежит: «…Тебе, дураку, место грею. Помрёшь, ляжешь супротив — вот заживём!»
А пока Кика меня поучает, с неба. Иной раз ни шагу ступить! Но я попривык.
— Пропадёшь, дурень! — ворчит прабабка. — Делай, как я говорю! С неба-то, поди, виднее!
Вот мы и живём на пару как умеем.

Источник статьи: http://www.epampa.narod.ru/blinov/skazki.html